жк днепропетровская 37 евродвушка
жк днепропетровская 37 евротрешка
жк днепропетровская 37 квартиры

Актуальное

Здоровый консерватизм

Не каждый архитектор столь предан сохранению памятников, как Рафаэль ДАЯНОВ.

21 кв. м зеленых насаждений приходится на одного жителя Петербурга (Чтобы увеличить, кликните на фото)

Сам Рафаэль Маратович считает это вполне естественным для петербуржца, выросшего в исторических каменных «джунглях». Свою позицию в архитектурном сообществе города он не без иронии называет «крайне правое крыло».

Его нестандартность было трудно загнать в школьные рамки, но ее приветствовали в художественной школе, архитектурном техникуме. Оказавшись на практике в Ленпроекте, Даянов с 18 лет был покорен магией архитектурных имен, вовлечен в орбиту высочайшего профессионализма. Стажировка в мастерской Алексея Григорьева ЛЕЛЯКОВА, которая специализировалась на реставрации, определила направление для деятельности Даянова. Затем институт Репина, где его учителями были Сергей Борисович СПЕРАНСКИЙ, Натан Наумович ТРЕГУБОВ, Валериян Степанович ВОЛАНСЕВИЧ и др.

Сегодня Рафаэль Даянов – руководитель архитектурной мастерской «Литейная часть-91», портфолио которой состоит из десятков отреставрированных, реконструированных и воссозданных зданий-памятников, а также наград и дипломов разного уровня. Здесь Георгиевский зал Михайловского замка, здание Варшавского вокзала, входная зона Эрмитажа, ДК имени В. П. Капранова, Высшая школа народных искусств на наб. кан. Грибоедова и другие престижные проекты.

Но Рафаэль Даянов не был бы собой, если бы не обладал активной гражданской позицией. Секция реконструкции зданий и приспособления памятников архитектуры, которую он возглавляет в Союзе архитекторов СПб, все чаще оказывается возмутителем спокойствия в среде коллег и общественности.

О взаимоотношениях прошлого с будущим

– Архитектор Юрий Иванович КУРБАТОВ как-то сказал, что весь XX век – это череда неуважения последующих поколений архитекторов к предшественникам. Вы же с таким пиететом относитесь к истории…

– Давно замечено, что не знающий прошлого не имеет будущего. В архитектуре это один из главных постулатов. Юрий Иванович во многом прав. XX век очень противоречив. В 30-е годы в Ленинграде сносились церкви, здания. Тогда город занимал только центральную часть, окруженную заводами. В 30-е годы появилась программа масштабного строительства, и на пустующих полях возникла новая магистраль невероятной протяженности – Московский проспект, с центром – Московской площадью и Домом советов, площадью Победы. Этот единый замысел говорит о том, как власть доказывала свое величие.

После войны, в 50-е годы, родилась уникальная школа реставрации. Вслед ей, в 60-е, прокатилась вторая волна архитектурных погромов. На моих глазах были снесены храмы на Сенной, на Фонтанке. В какой-то степени я воспитан на этих руинах.

– По-вашему, в погромах памятников виновата только идеология?

– Нужно учитывать и то, что Петербург не имел коренного населения, жившего на этих землях испокон веков. Не случайно у нас возникали слободы, где жители группировались по признаку местности, откуда они родом и откуда их согнали на строительство северной столицы. Кроме этого, Петербург – казарменный город, где улицы зачастую превращались в сплошные поселения полков. Отсюда – особый «дух неволи» пригнанных на службу людей, впитавших столичную культуру, в большой степени перенесенную с Запада. Не забудем и про ощущение огромных просторов нашей страны, присущее россиянам, как никому из европейцев. Оно делает нас иными, парадоксальными, даже своевольными. Вот вам и менталитет народа, который сказывается на архитектуре и на отношении к ней.

О влиянии власти и капитала

– Как бы вы оценили новую волну перестройки города?

– То, что мы в 60-е годы воспринимали как трагедию, сегодня вылилось в некий фарс, поскольку ныне сносится рядовая застройка, за которую не держались в 60-е годы. Фарс заключается в том, что взамен возводятся еще более «никакие» здания. И это вопрос не архитектуры, а запросов инвестора, градостроительной политики в городе.

– Вы говорите о властях, о бизнесе, а архитекторы ни при чем?

– Петербургская архитектурная элита – это мужественные люди, которые выдержали 90-е годы и по сию пору бьются с капиталом, который при удобном случае говорит: «Вас нет». Вслед за архитекторами сопротивляются диктату денег и горожане.

Власти, бизнесу нужны ФОСТЕР, ЭГЕРАТ. Они не понимают, что архитектура «варяга» не плод творчества одного автора. Это явление, порожденное культурой их общества, капиталом и государственной системой. Архитектура такова, какова власть, насколько она образованна и знает, чего хочет от архитектуры. В России, в Петербурге архитектура сейчас не демонстрирует сильную власть. Она – «стеклянная», аморфная.

– Вы совсем недавно провели международную конференцию, посвященную архитектуре тоталитарного периода. Причиной ее проведения стало желание изменить взгляд общества на наследие XX века. Реставраторы займутся архитектурой недавнего прошлого?

– Оно заслуживает этого. ДК имени В. П. Капранова, воссозданием которого мы занимались, был предтечей многих конструктивистских и современных зданий. Конструктивизм получил развитие в 70–80-е годы с началом использования железобетона, монолита. Конструктивизм – это не только плоские здания, это и стремление ввысь. Другое дело, что одним, например Н. А. ТРОЦКОМУ, удалось построить башню на Кировском райсовете, и это стало ансамблем, а Е. А. ЛЕВИНСОНУ на ДК Ленсовета не удалось.

Сегодня обсуждается: восстанавливать или нет первоначальный проект Левинсона? Я считаю, что мы просто обязаны достроить это здание так, как задумывал автор.

Зданием ДК Капранова я занимался еще до сноса, оно было снесено не по моей воле, потом инвестор снова меня пригласил, когда на месте ДК зиял котлован. Мне удалось убедить заказчика восстановить памятник, уйти от красной линии. Мы не внедряли свою архитектуру, а развили тему, которая, возможно, была задумана.

О владении памятниками

– Здания-памятники становятся частными. Какие нюансы привносит это в работу архитектора-реставратора?

– Стиль жилья диктуется заказчиком, инвестором, но какова их общая культура? Я сталкивался с тем, что в шикарных исторически воссозданных интерьерах доходного дома заказчику было крайне неуютно. Одно дело, когда император делал «под себя» Александровский дворец. Другое дело – поселить во дворец бизнесмена. Чтобы быть хозяином дворца, нужно обладать вкусом, много посмотреть, прочитать, послушать. А когда? Предпринимателю некогда, он деньги зарабатывает и тратит, и подчас оказывается, что на дурновкусие.

– Но ведь и ценность памятников не всегда бесспорна?

– Не дело архитектора исторически оценивать памятники. Для архитектора-реставратора не важно, каков объект реставрации. Как только ты к нему приступаешь, то забываешь про свое «я». Плохо ли, хорошо ли с нашей точки зрения был нарисован проект автором, мы должны сделать, как это было задумано. Иначе через 20 лет потомки скажут: «Почему так? Это же было искусство, срез времени, а вы не поняли».

О реставрации экспертизы

– Границы реставрации с каждым годом становятся более зыбкими. Каковы причины этого на взгляд архитектора?

– Реставрация действительно размывается, в ней появилось много профанации. Изменилась цель историко-культурной экспертизы. Раньше дискуссия проходила на тему: «На какой период сохранить памятник, проект какого автора?».  Теперь обсуждается, можно превысить высоту или нельзя, расширить здание или нет? Сегодняшняя экспертиза, по сути, к системе реставрации не имеет отношения, а предназначена для кого-то другого – для прокурора, например.

Мне как проектировщику не нужна экспертиза, мне нужна серьезная историческая справка. Если речь идет о воссоздании, нужны аналоги, разысканные грамотным искусствоведом или историком. Кроме того, непонятно, что есть предмет охраны. Конструкция – предмет охраны или нет?

– А как вы относитесь к тому, чтобы вместо воссоздания плохих копий прошлого приглашать современных художников и делать некий парафраз истории?

– Это приведет к уничтожению временных наслоений и искажению истории. В Европе главенствующей в сохранении памятников является консервация. По Венецианской хартии, реставрация должна являться исключительной мерой. Если бы у нас идеология строилась по-европейски, то нам не пришлось бы сносить многие здания. Хотя в какой-то части города это делать можно, тщательно изучая прошлое места. Мы не знаем историю петербургских мансард. Есть пример, когда на здании изначально были 2-этажные двойные мансарды, снесенные в советское время. Сейчас здание реконструируют до карниза, поскольку об этом никто не знает, а была бы грамотная историческая справка, это облегчило проектирование и согласование проекта.

– Ваша мастерская ведет много проектов по воссозданию памятников. Расскажите об этом.

– Насколько смогли, мы воссоздали отделку Георгиевского зала Михайловского замка, зала, разобранного после смерти Павла I. У нас завершен проект воссоздания 8 залов анфилады Мраморного дворца. До этого воссоздали там же цветник, фонтан Зимнего сада. Постепенно здание приобретает качество дворца, а не музея отставного вождя. В работе дворец Бобринских.

– Вы допускаете применение новых материалов в реставрации?

– Часто новые материалы – хорошо забытые старые. Все попытки заменить золото титановым напылением окончились провалом – видна имитация. Другое дело, когда исходная технология строительства оказывается ущербной. Портал Соборной мечети пришлось сбить, поскольку на лицевой части он отвалился. Проржавела сама металлическая конструкция, которая держала портал, расслоилась керамика. Нам понадобилось внедрить нержавеющую сталь.

– Что вы хотели бы увидеть в числе своих будущих работ?

– У меня нет идеи построить что-то невероятное или пробить новые «Елисеевские поля». Я бы трактовал свою задачу иначе. Когда спокойно, методично работаешь, это больше удовлетворяет, чем штурмы или прорывы. Если моими руками осуществляется связь времен в архитектуре, то это и есть мое жизненное предназначение.

Наталия Ловецкая

Другие материалы по теме

X