жк днепропетровская 37 евродвушка
жк днепропетровская 37 евротрешка
жк днепропетровская 37 квартиры

Проект утраченных возможностей

В архитектурной истории Петербурга Олег Харченко стал автором масштабной градостроительной идеи, вызвавшей много споров, но и приоткрывшей перед городом принципиально новые концептуальные перспективы.

Харченко

Себя Олег Андреевич Харченко называет романтиком от архитектуры. Это в нем от учителей, прежде всего от профессора Сергея Борисовича СПЕРАНСКОГО, руководившего мастерской в Институте имени Репина. Именно в его руки попал третьекурсник, чье воображение было наполнено немецкой готикой и барокко, простыми геометрическими формами Оскара Нимейера, а профессиональный багаж состоял из архитектурной «библии», составленной немецким архитектором Нейфером.

– В тот момент архитектор С. Сперанский вызывал споры у коллег, он был одним из первых, кто стал рисовать архитектуру без классических деталей, нимейеровскую, корбюзианскую. И я пошел к нему совершенно осознанно, – вспоминает Харченко. – У него было несколько ярких помощников: В.С. ВОЛОНСЕВИЧ, Н.Н. ТРЕГУБОВ, А.Я. МАЧЕРЕТ.

Романтическое отношение к профессии, которое они в нас воспитывали, – это очень красивое состояние души. Тяготы жизни есть везде, иногда они делают ее невозможной. Ощущение профессионального предназначения помогает справиться с этим и дает внутреннюю свободу.

Сейчас Харченко – главный архитектор ГК «Олимпстрой» и профессор Института им. Репина. В его прошлом – работа в ЛенНИИпроекте, 14 лет в роли главного архитектора Санкт-Петербурга и несколько весьма плодотворных лет в качестве руководителя собственной мастерской «Урбис», в портфеле которой реализованный проект бизнес-центра «Аэроплаза», концепция нового вокзала для высокоскоростного движения между Петербургом и Москвой, мастер-план развития территории завода «ЗИЛ» в Москве… И, может быть, самая дискуссионная из них – концепция Измайловской перспективы.

О Перспективе и перспективах

– На каком этапе и почему вы вошли в проект Измайловской перспективы?

– У меня есть стойкое ощущение, что я в этот проект не входил, а всегда в нем находился. Все те 16 лет, что я работал в Комитете по градостроительству и архитектуре, мне так или иначе приходилось решать многочисленные вопросы этого пространства за Обводным каналом – заново на каждом этапе развития города, на каждом новом экономическом витке, по мере принятия новых законов. Формирование частной собственности, появление реальных инвестиций – все это заставляло вырабатывать очередной актуальный взгляд на эту территорию.

Особенно интересным был тот период, когда мы осознали, что Петербург – второй город России по экономической активности – просто обязан иметь деловой центр. Прежде всего потому, что есть колоссальная проблема сохранения исторического центра, куда сегодня направлена вся деловая активность. У нас были те же поводы задуматься на эти сложные темы, что и Парижу в те годы, когда французы создавали Дефанс, а лондонцы вынуждены были заняться строительством Доклэнда.

Поэтому, когда интерес к развитию этой территории возник у большого числа потенциальных крупных и мелких инвесторов и потребовалось создать канву для регулирования множества архитектурных и градостроительных вопросов, мне предложили сделать концепцию. Отказаться было трудно. Мы довольно быстро нашли основные планировочные решения, концептуальный взгляд на возможности территории. Главная особенность этой работы состояла в том, что я был достаточно свободен по отношению к конкретным застройщикам, которые считают деньги. Была возможность думать о красоте, о гуманизме, о соблюдении традиций.

Возможно, у меня несколько идеалистический подход, но освобожденный от коммерческих, количественных задач архитектор – безусловно, гуманист и стремится работать для общества.

Я убежден, что сегодня при формировании характера застройки, ее экономических показателей, идеологии, масштаба, уровня комфортности необходимо закладывать общественные пространства внутри жилой среды, внутри кварталов. Те пространства, которые остаются от застройщиков сейчас, – это просто проходы между домами. Там невозможно создать никакого коммьюнити, потому что нет атмосферы, нет ощущения общности людей. Все же город должен быть для людей, а не для инвестиций.

– Совместить идею петербургского Дефанса и жилых кварталов с «человеческим лицом» оказалось сложной в профессиональном смысле задачей?

– Сложной, но необходимой. Когда я знакомился с результатами работы своих коллег в Лондоне, Париже, Вене, Мадриде, Франкфурте, то они откровенно говорили о том, что у всех таких проектов возникает одна и та же «болезнь» – монофункциональная среда. В 60–70-е годы центры европейских городов стояли темные и пустые, кроме двух-трех главных улиц, где размещались рестораны. Поэтому в конце концов в Париже жилые кварталы придвинули вплотную к Дефансу и наполнили его новыми функциями, чтобы жители новых кварталов вечером попадали в среду Дефанса.

Мы же постарались изначально переплести жилые и деловые кварталы, объединяя их пешеходными маршрутами. Вся идея проекта была построена на внутриквартальных пешеходных связях, на улицах, где были бы расположены магазины, рестораны, кинотеатры. Интересно, что в Москве, где жители стараются укрыться от шума больших магистралей, в кварталах очень много пешеходных маршрутов. Они никак особо не наполнены дополнительными функциями, но протрассированы и выполнено приличное благоустройство. Город «зашел» внутрь кварталов, в отличие от Петербурга.

О последствиях и потомках

– Вы наблюдаете за тем, что происходит на этой территории сейчас, за первыми проектами конкретных зданий, которые выполняют ваши коллеги?

– У меня нет для этого никакой платформы. Тот проект, который я выставил некогда на градсовет, распался. Город так и не выделил денег на продолжение этой работы. Процесс застройки управляется непонятными рычагами.

Самая большая ошибка власти заключается в том, что она поверила в безграничные возможности частного застройщика. Когда речь идет о строительстве одного дома и нет больших накладок с выносом сетей, с расселением людей и т. д., все выглядит благополучно. Экономика проекта довольно быстро срастается. Потом застройщик строит два-три дома, потом пытается застроить целый квартал. Но квартал все равно находится в готовой среде, рядом с существующими дорогами, «садится» на коммуникации, построенные ранее.

Наконец, появляются два десятка крупных инвесторов, которые набирают очень много земли, и город дает ее – стройте. Но никто не строит, потому что не знает как. Даже если бы у инвесторов были деньги на строительство инфраструктуры, они не стали бы их от себя отрывать. Кредиты никто не дает без серьезных разговоров о возвратах, а инженерия, дороги – это невозвраты. Казалось бы, договоритесь, ребята, соедините деньги города и свои усилия, пусть город протянет линию метро, подтянет инженерные ресурсы. Но договориться для компаний – это самое трудное.

Работа с территориями очень долгосрочная и дорогостоящая, не всегда окупающая себя. Потому что освоение большой территории не укладывается даже в жизнь одного поколения. Насколько это интересно тем, кто во власти: тратить деньги, не получая быстрого видимого эффекта, ни экономического, ни социального? Нет даже гарантии, что доброе слово скажут потомки.

О мере историзма

– С учетом того, что Измайловская перспектива примыкает к центру Петербурга, как вы решили для себя вопрос о соотношении историзма и современности?

– Я опирался на те ограничения, которые были определены проектом планировки, который выполняло Бюро генерального плана. Считаю, что они сделали этот проект очень трепетно и обоснованно. Высотные объекты, а они, с учетом экономических факторов, были желательны там, где планировались офисные здания, гостиницы, были локализованы как можно дальше к югу, в удаленных от центра кварталах. Была проделана большая работа, связанная с проверкой визуальных наложений, чтобы определить те створы улиц, в которых нежелательно появление высотных объектов при взгляде из центра города. В современных западноевропейских городах появление силуэтов высоких зданий в среде исторической застройки воспринимается уже как норма, но мы в Петербурге храним чистоту пейзажа. Хотя неизвестно, как долго нам это удастся.

– Можно ли сохранить аутентичность города, вводя четкие критерии застройки, нормы застройки, или все равно все будет зависеть от преданности каждого из архитекторов своему городу, вкуса и чутья?

– Я побывал в роли арбитра, которому этот спор приходилось постоянно решать. И считаю, что, прежде всего, здесь роль играет уровень мастерства.

Прежде чем начинать работу, архитектор должен найти в своей душе честный ответ: хочет ли он, чтобы его дом тихо покрылся патиной времени, никем не замеченный в ряду других, потому что Петербург этого заслуживает. Или он хочет, чтобы говорили: смотрите, какая новая яркая вещь появилась рядом с этими старыми домами!

Можно решить проект как интеллектуальную задачу и отойти в сторону, потому что такой проект не повезешь на биеннале, к тебе не придут журналисты. Можно, наоборот, постоянно работать на публику, эпатируя общество оригинальностью проектных решений. И даже если такие архитекторы пытаются выглядеть гуманистами, сохранять среду, им это все равно не удается, потому что они не хотят приносить себя в жертву.

– Слишком настоятельная внутренняя потребность сказать нечто свое?

– Да, и они убеждают себя и других, что имеют на это право. Моя точка зрения на этот вопрос постепенно менялась. Когда я оказался в должности главного архитектора, я столкнулся с тем, что все новые проекты инвесторов нацелены на старый город как место экономически наиболее интересное. И был страх оттого, что придется множить ошибки.

Я тогда исповедовал консервативную точку зрения и заявлял о ней публично: работать в историческом городе можно, только создавая фоновую архитектуру.

Кроме того, у нас не было слоя профессионалов, способных решать ту или иную архитектурную задачу с позиций иного опыта, системных взглядов, хороших материалов. Требовалось 5–7 лет свободы, чтобы такие профессионалы появились, они должны были «выгуляться», наделать первых самостоятельных ошибок, увидеть, что и как делается в Амстердаме, Париже.

И по мере того, как стали появляться архитекторы с раскрепощенным сознанием, заказчики, способные вложить больше денег, потребители, восприимчивые к иной архитектуре, моя точка зрения изменилась. В конце концов, почему прежние эпохи оставляли свои следы, а сегодняшняя должна все время обращаться назад? Почему в каждом европейском городе эти слои времени прослеживаются четко, а мы в Петербурге не можем получить тот же результат?

О времени на примирение

– Никакая система ограничений не заменит архитектору чувства пропорции, меры, стиля, такта. Это Богом дается человеку. Но есть еще такое свойство времени и архитектуры – дома приживаются. Есть проекты, сами по себе лишенные всякого очарования, с не слишком высокой планкой хорошего вкуса, но они вписаны в пространство, и все привыкли. И уверяю вас, 90% зданий в городе, в его исторической среде, вполне примитивные, обыкновенные и ничем не выдающиеся. Но мы привыкли к ним таким.

– То есть время отпускает грехи архитектору?

– Не всегда и не все. Например, не было еще ни одного случая в моей практике, чтобы застройщик, имея совершенно четкую установку по поводу высотности, не сделал попытки «наварить» еще 2–3 этажа. Он начинает с попыток убедить, что это красиво и вполне реально, стоит только захотеть, потом обращается к власти. Главному архитектору объясняют, что есть какие-то высшие интересы, которые за проектом стоят. Оперируют экономикой, никаких расчетов, впрочем, не показывая, потому что в действительности проект трижды рентабелен и при этой этажности, можно не сомневаться. И если начинаешь на это вестись, потом остаешься со своим решением один на один.

История с «Монбланом» именно такова. Но даже тот проект, который мне пришлось согласовать, был гораздо лучше и интереснее, чем тот, который в итоге построен.

О коллегах и авторитетах

– Безусловным, абсолютным авторитетом для меня является Корбюзье. Оскар Нимейер дал мне импульс, но потом я перестал видеть в его работах загадки для себя.

В советском проектировании было очень мало крафтсменства, «рукоделия», личного мастерства, когда архитектор может сделать здание от начала до конца, задумывает форму, решает пространство, функцию, пластику. В Корбюзье восхищало рисование абсолютно чистой формы. Во время своих поездок по миру я объехал практически все постройки Корбюзье, и они меня не разочаровали. Он и сегодня смотрится очень современно, очень ярко.

Из современников по-хорошему волнует Марио Ботта – материальностью, тщательностью проектов, нацеленностью на деталь, красивым пространством, ясностью формы и замысла.

Осталось потрясающее чувство от концертно-конгрессного центра в Люцерне Жана Нувеля. Здание над водой, линии которого так выверены, что не видно конструкции, и гигантская плоскость покрытия над входной зоной выглядит как тонкий лист бумаги, повисший в воздухе. Просто идеальная, очень красивая работа. Такого качества я хотел бы достичь сам.

Подготовила Наталья Андропова

Другие материалы по теме

X