жк днепропетровская 37 евродвушка

Актуальное

Архитектура, похожая на кино

Трудно в Петербурге найти архитектурную мастерскую, в проектах которой так явственно угадываются современные символы, как в работах Архитектурной мастерской «Витрувий и сыновья».

Несколько архитекторов на протяжении 15 лет находят общий стилистический язык для создания авангардной архитектуры, фундаментом которой стали традиционализм и убеждения древнеримского зодчего ВИТРУВИЯ.

Появлением своего профессионального менталитета они обязаны архитектурному факультету Академии художеств им. Репина. Сокурсники 1996 года выпуска были воспитанниками мастерских разных педагогов. Нынешний руководитель мастерской Сергей ПАДАЛКО и Дмитрий БЫКОВ учились у Жана ВЕРЖБИЦКОГО, Дмитрий МЕЛЕНТЬЕВ осваивал азы зодчества в мастерской Владимира ЩЕРБИНА. Игоря МУСАНОВА и Алексея ВИНОГРАДОВА пестовал нынешний председатель Петербургского Союза архитекторов Владимир ПОПОВ. Какими бы разными ни были взгляды их педагогов, всех объединяли классические принципы создания архитектуры. Академическая атмосфера альма-матер воспитала в учениках способность к свободному творчеству с ощущением соразмерности, научила быть созвучными времени и друг другу, оставаясь самобытными.

Все началось с попавших в руки студента Сергея Падалко сочинений Витрувия, которые перевернули его отношение к профессии, к жизни, к искусству.

Сегодня Падалко – руководитель успешной мастерской, «обросшей» наградами и яркими, креативными проектами.

О мировоззрении

– Когда дружба сокурсников переросла в профессиональное партнерство?

– В студенческое время мы совместно участвовали в паре конкурсов, после Академии художеств было еще несколько конкурсных работ… Когда люди долго знают друг друга, много работали вместе, происходит взаимодополнение, которое у нас переросло в бизнес.

– Вы творческие личности, как вы удерживаете в узде свои амбиции?

– Мы уже 15 лет работаем вместе, за это время выработался механизм принятия решений. У нас схожее мировоззрение, система ценностей, мы одинаково оцениваем, «что такое хорошо и что такое плохо».

– Вы называете ваше мировоззрение символическим функционализмом. Что это значит?

– Наше мировоззрение основывается на традиционализме. Но в проектах это проявляется не буквально. Я потратил много времени на изучение архитектуры народов мира. Непостижимо, как традиционной архитектуре так органично удается вписываться в ландшафт. Специально такого не придумать. Для проектирования в урбанизированной среде этот опыт мало что дает, но какие-то принципы формирования пространства приводят к творческим толчкам.

– Что вы изучаете, прежде чем приступить к проекту?

– Все, что происходит вокруг. Причем делаю это, используя свой жизненный и профессиональный опыт. У известного художника заказали портрет, он его написал за два дня. Когда его спросили: сколько это стоит, он назвал большую сумму, заказчик возмутился: «Вы же работали всего два дня!» А художник ответил: «Два дня и всю свою предыдущую жизнь».

– Есть место и заданный объект со своей функцией. Что вам помогает из локализации «вытянуть» смыслы для проекта?

– Как ни странно, те ограничения, которые на него наложены. Интерес привносит не свобода, а ограничения. Они вынуждают придумывать нестандартный композиционный ход.

– Что вы никогда не сделали бы в архитектуре?

– Существуют общепринятые профессиональные табу: не перестраивать здание церкви, не застраивать кладбища. Я не застрахован от того, чтобы не навредить своему городу, но я очень не хочу это сделать.

– На Западе есть созвучные вашему мировоззрению архитекторы?

– Не уверен, что они созвучны, но у меня вызывают восхищение работы Дэвида ЧИППЕРФИЛЬДА, Питера ЦУМТОРА, Рафаэля МОНЕО, Питера ЭЙЗЕНМАНА, уже покойных Альдо РОССИ, Джеймса СТИРЛИНГА. Список можно продолжить…

– А в России?

– Никита ЯВЕЙН и «Студия 44». Снимаю шляпу перед реконструкцией Генерального штаба. Из московских – это Сергей СКУРАТОВ, Юрий ГРИГОРЯН и «Меганом», чья архитектура работает на каком-то другом уровне. Владимир ПЛОТКИН, еще Александр БРОДСКИЙ, Юрий АВВАКУМОВ. Это, скорее, художники-архитекторы.

Об искусстве и рыночной ментальности

– Ваша архитектура тяготеет к дизайну?

– В современном искусстве границы дизайна, живописи, графики, арт-объектов размылись. Это тенденция, тренд. То же происходит и в архитектуре. Тяжело поймать какую-то грань. Наш проект «Штрих-код» у Володарского моста – это арт-объект или архитектура? По-моему, это поп-арт.

– Это символ времени.

– А мавзолей Ленина – это архитектура или искусство?

– Чем бы оно не являлось, от него холодно.

– Но этот объект цепляет? Искусство не всегда должно вызывать приятные эмоции. Если отбросить политику, чем принципиально отличается мавзолей Ленина от заспиртованной акулы Дамьена ХЕРСТА или мумифицированных трупов Гюнтера фон ХАГЕНСА, которые выставлялись в Эрмитаже? Если абстрагироваться от натуральности, то это визуально довольно интересные объекты.

– А нравственная роль искусства для вас не имеет значения?

– Искусство полностью безнравст­венно.

– Вы чувствуете ответственность за свою архитектуру?

– Леон Батиста АЛЬБЕРТИ написал золотые слова в своем трактате об архитектуре: «Если на главной площади города построить безобразное здание, то дети в этом городе будут рождаться уродами». Я часто вспоминаю эти слова.

– Архитектура в наше время – скорее бизнес, чем искусство?

– Она всегда ответ на социальный заказ своего времени. Архитектура сегодня становится похожа на кино. Кино должно окупиться за первые две недели показа, потом оно может войти в историю, что означает, что это уже искусство. В архитектуре то, что не реализовано в ближайшие 3–5 лет, претерпевает изменения, и получается разбалансировка проекта. Чтобы быть востребованным, важно угадать конъюнктуру социального заказа.

– Или конъюнктуру искусства?

– Сегодня даже музей становится похож на супермаркет. Супермаркеты делают из себя шоу. Чтобы пришел покупатель, туда нужно привлечь массу дополнительных функций, в том числе и выставочных. Эрмитаж выставлялся же в Лас-Вегасе.

– Но это маркетинговый ход.

– Это был «супермаркет» не для простых людей. Но суть от этого не меняется.

– Вас устраивает, что архитектура становится шоу-бизнесом?

– Это факт. Есть раскрученные архитектурные бренды, как модные дома.

Вы используете элементы шоу для продажи своих проектов?

– А как же!

– Но шоу и искусство – понятия мало совместимые. Может быть, от этого Петербург принимает только искусство и фоновую архитектуру?

– Остаются же стилевые направления. Существует пресловутый петербургский стиль. Я, правда, не понимаю, что это такое в последнее время. За этим часто стоит подмена понятий.

– Нашему серому городу нужна какая-то ассиметрия, краски. Но, когда я вижу нестандартные для Петербурга здания, у меня возникают «ножницы» в сознании,

я не понимаю, хорошо это или плохо…

– Я опасаюсь, когда нет целостного понимания здания, когда вызывают одобрение только его отдельные элементы. Иногда в новых идеях, в смешении разных видов искусств проглядывает чертовщина, сумятица. От этого подспудно ломается вкус.

– Вы за чистый стиль или эклектику?

– Все, что происходит в наше время, по определению – эклектика. Это как энергетическое поле, подпитывающее мозги тех, кто привык мыслить. Оно меняется с течением времени, приносит смену стилей, идей, направлений, в том числе и в архитектуре. Сейчас время эклектики. Оперировать сегодня такими категориями, как красиво, некрасиво – странно. «Красиво» применительно к классике. Можно говорить о том, уместно или не уместно, нужно или не нужно.

– Тогда какие критерии применимы к архитектуре, формирующей вкус?

– Образ здания. Он либо есть, либо нет. Есть триада Витрувия, хотя она становится анахронизмом, идеалом.

– В звеньях проектирования с кем вам тяжелее всего?

– С КГИОП. Там какая-то непроходимая дремучесть в плане подходов к проектированию. Должен быть разумный диалог, определенный уровень этого диалога. У них очень удобная позиция, переламывать которую очень тяжело, долго, нудно и неприятно.

– А что вам хотелось бы привнести в градостроительную политику этого города?

– Чтобы здесь работала Венецианская хартия по отношению к памятникам.

– А в новые районы?

– Неплохо было бы, чтобы там поработали архитекторы, которых я перечислил.

О проектах

– Какой проект был для вас самым интересным?

– Первый объект – реконструкция кузницы, нашей первой мастерской, на углу улицы Ленина и Малого проспекта. Из реализованных проектов, наверное, самый значимый – «Штрих-код». Правда, к досаде моей и коллег, построен был только один дом из двух. Они должны были быть симметричны.

– Ваша мастерская делала эскизный проект реконструкции кинотеатра «Прибой» для центра современного искусства им. КУРЕХИНА.

Как в заданных рамках вы нашли символы, которые отсылают к авангардному творчеству музыканта?

– У нас вышла реконструкция с расширением. Мы обстраиваем бывший кинотеатр со всех четырех сторон и сверху, делаем для него своего рода саркофаг, помещаем в интерьер. Саркофаг увеличивает общую площадь, вокруг него спроектирован целый лес колонн. «Искусственный лес» живет сам по себе. У него есть определенная функция. Это создание композиционного образа здания и функциональное использование столбов в качестве полигона для различных инсталляций при проведении фестивалей. Между ними можно натягивать веревки, запутывать их в паутиновый лабиринт, по-разному подсвечивать, подвешивать на них какие-то предметы, в том числе и подвижные. Мы придумали порядка 20 вариантов использования столбов.

– Над чем вы сейчас работаете?

– Над проектом Олимпийского парка. Непонятно, к чему это приведет, потому что там постоянно происходят какие-то изменения. Теперь появилась задача проведения соревнований «Формула-1» в 2014 году, для которых будет создана трасса, и сразу после Олимпиады пройдут первые гонки. Я не понимаю, каким образом одной рукой можно экономить, а другой – поднимать бюджет.

– Что вы взяли в проект от ландшафта и традиций Кавказа?

– Ландшафт там потрясающий, но люди превратили его в помойку. Наша задача состояла в создании и оформлении олимпийского праздника, который имеет свои традиции.

– Меня изумило множество смыслов, заложенных в ваше колесо обозрения, капсулы. Очень интересны пропилеи и красные двадцатиметровые стены между ними.

– Символический функционализм в действии.

– А что от него останется после Олимпиады?

– Не нужно, чтобы осталось все, потому что уже не будет одновременного наплыва 75 тысяч человек. Нарушится рациональность содержания объекта. Пока непонятно, будет ли построено колесо. Оно стоит немалых денег. Всем нравится, но как дело доходит до денег, начинают думать, а нужно ли? После Олимпиады парк, вероятнее всего, будет застроен и поглощен Сочи. Там останется рекреационная часть, но она значительно уменьшится.

– Что бы вам хотелось оставить от проекта в истории этого места?

– Если бы колесо состоялось, достаточно его одного как напоминания о празднике. Этакий сувенир. Стоит же Эйфелева башня в Париже, и все помнят, что была всемирная выставка. У Сочи нет своего символа, возможно, это колесо им станет.

Наталия Ловецкая,
Елена Федина

Другие материалы по теме

X