жк днепропетровская 37 студия 3.3

Актуальное

Понять Россию. Архитектор Барт Голдхорн и его «Проект Россия»

Голландский теоретик архитектуры, издатель журналов «Проект Россия» и «Проект International» Барт ГОЛДХОРН – из ряда людей-просветителей. Благодаря своему исследовательскому дару и врожденному уважению к чужому мнению он стал первооткрывателем современной архитектуры России.

Понять Россию. Архитектор Барт Голдхорн и его «Проект Россия»

Влияние голландца на развитие неведомой ему страны оказалось куда более значимым, нежели многих местных архитекторов. «Чужой» стал для России своим и нашел в ее лице вторую родину.

Барт Голдхорн родился в Девентере (Нидерланды), учился в Дельфтском архитектурном университете. Во время учебы работал редактором журнала по теории и истории архитектуры OASE, после создал архитектурную студию OSA в Амстердаме и построил несколько обьектов.

В 1993 году специальная стипендия, полученная в Амстердаме, позволила ему год прожить в Москве. В 1995 году он получил грант от IKEA Foundation на выпуск первого номера журнала «Проект Россия» – двуязычного издания о российской архитектуре, урбанизме и дизайне. В 2000 и 2001 годах Барт совершил лекционный тур Homo Ludens по 16 городам России, посвященный голландской архитектуре и урбанизму.

В 2001 году Голдхорн создал журнал «Проект International» – русскоязычное издание о зарубежной архитектуре, урбанизме и дизайне. Сейчас Барт живет и работает в Москве и в Амстердаме. С 2008 года является организатором и куратором Московской архитектурной биеннале, ряда международных выставок и проектов.

– Почему в вашей жизни «случилась» архитектура?

– Мне всегда нравилось, что архитектура – это и искусство, и экономика, и техника, и площадка для отражения взглядов общества. У меня было свое архитектурное бюро, когда я окончил институт, но моя работа показалась мне узким направлением. Я чув­ствовал себя очень зависимым от заказчиков. Возможно, не хватило художественной воли. Меня всегда больше интересовали околоархитектурные вещи: понимание того, как может функционировать архитектура, какая связь между моей профессией и экономическими и социальными условиями.

– Это не понизило ваш статус в архитектурной среде?

– В архитектуре, в отличие от искусства, нет разделения между архитектурой видения и архитектурой проектирования. В ней есть люди, которые занимаются искусством, есть те, кто об этом пишет, обсуждает и так далее. Я думаю, это связано с тем, что в архитектуре много неразделимых составляющих – технология, экономика, художественные аспекты.

Заниматься издательским проектом я считаю совершенно естественным для архитектора. У архитектора есть какая-то сверхзадача. Ему хочется не просто зарабатывать деньги, делая, как хочет заказчик, а в какой-то мере изменить мир к лучшему. Это похоже на издание журнала – мы зарабатываем деньги, чтобы делать журнал, а не наоборот, хотя и живем на эти деньги.

– Почему появилась идея издания журнала именно в России?

– Во-первых, в начале 90-х на Западе был такой же большой интерес к России, как в 2000-х к Китаю. Во-вторых, меня интересовало, как на архитектуре отразится переход от коммунизма к капитализму.

Приехав в Россию, я понял, что профессиональные архитектурные журналы прекратили здесь свое существование. Мне хотелось знать, что происходит в россий­ской архитектуре. Я придумал архитектурный журнал, написал программу, получил грант. Тогда в России можно было издавать журнал за небольшие деньги. Мы получали маленькие зарплаты, делали все за счет продажи тиража и рекламы, которая пошла сразу. В России тогда немногие понимали, как работает рынок.

Я увидел рынок строительных материалов, покупателями которых являются архитекторы. В Америке есть богатые люди, которые нанимают так называемых «профессиональных покупателей», приобретающих для них одежду. Архитекторы являются такими покупателями для заказчика. Все продавцы хотят познакомиться с ними. Поэтому журнал с небольшим тиражом может иметь много рекламы, ведь все хотят попасть в эту нишу. Преимущество России оказалось в том, что рынок был новый, и все хотели завоевать его.

– Вы часто выступаете как общественный деятель, занимаетесь просветительской работой. Почему?

– Я занимался журналом 10 лет, что не очень хорошо для издания. Поэтому мы решили, что я начну работать в более широком формате. Меня пригласили стать куратором сначала «Арх-Москвы», потом московской архитектурной биеннале. В 2008 году я получил предложение стать одним из шести кураторов биеннале архитектуры в Роттердаме.

Мой раздел назывался «Коллективность. Постсоветский город». Это была возможность синтезировать опыт, наработанный в России. Затем я получил приглашение делать в Дании выставку на тему коллективного жилья, сейчас она проходит в музее современного искусства «Луизиана». Это стало уже исследовательской деятельностью.

– Вы занялись и наукой?

– Собираюсь писать диссертацию на ту же тему. Чувствую, что мне нужно заняться серьезной книгой, обобщить опыт работы в России за последние 15 лет. Когда ты находишь параллели в общечеловеческих явлениях, то точнее понимаешь, как живут города, как работает капитализм, как человек чувствует себя в общественном хаосе, когда бедный становится богатым и хочет защищать границы своей собст­венности, фиксируя их забором. Все общеполитические и общественные идеи живут внутри человека. Мне кажется, я нашел какой-то ключ к пониманию этого.

– Петербургский генпланист Валентин Федорович НАЗАРОВ говорил: «Чтобы понять город, его надо впустить в себя». Вам приходилось впускать в себя Россию?

– Это точно. Мой второй язык – русский. Он для меня больше, чем просто иностранный. Россия стала мне второй родиной. Моя жена русская, дети наполовину русские.

Мне всегда нравились слова Тютчева «умом Россию не понять». Так вот, моя задача состоит в том, чтобы все-таки ее понять. Для этого нужно много думать, постоянно сомневаться. Но то, что происходит с ней, очень важно для меня.

– Один из ваших медийных проектов – конкурс «Квартал» – напрямую связан с устройством города…

– Это исследование архитектуры в переходном периоде от социализма к капитализму. Моя находка заключалась в том, чтобы перейти от города, сделанного из зданий, к городу, сделанному из кварталов. Именно квартал является отражением собственности на землю. При социализме пространство между зданиями принадлежало обществу. При капитализме есть общественное пространство, есть участок в границах и есть здание. То есть граница участка является границей квартала.

Переход от социализма к капитализму свойственен не только России, он был и на Западе. После войны планированием городов там занимались муниципалитеты. Это было очень дешевое жилье, почти социалистический строй в строительстве, тогда надо было быстро построить много жилых районов. Но в 1970-х годах все поняли, что за общественным пространством, деревьями, газонами государство в этих районах ухаживать не в силах – это затратно. Начался процесс либерализации, когда продавалась земля и девелопер распоряжался ею сам. Это очень похоже на то, что происходит в России, только здесь все случилось в очень сжатые сроки.

Я связал этот феномен с появлением совершенно иной архитектуры – контекстуальной. Если ты должен вписаться в какой-то участок, то твой проект автоматически привязывается к месту, его размерам. Это связано с плошадью квартала. Если есть специфический участок, появляется и индивидуальный проект. Из-за этого проекты стали авторскими.

Но вся контекстуальная архитектура, которая распространена в Западной Европе, где для нее есть деньги и место, основана на другом феномене – сильном росте цены. Это особенно заметно в последние 10–15 лет. Если взять, к примеру, Голландию, то виден рост цены на жилье, но очевидно и снижение количества построенных зданий. Авторская архитектура подразумевает огромные затраты времени. В 1970-е между возникновением идеи построить нечто и реализацией проекта проходило 2,5 года, сейчас – 7 лет.

– Неужели Западу это выгодно?

– В Западной Европе есть проблемы со строительством. Эта ситуация очень тесно связана с конъюнктурой. Не в смысле количества построенного, а в смысле качества. Я это называю голландской болезнью экономики. В Голландии в 1970-х годах нашли богатые месторождения газа, из-за этого страна заметно разбогатела. Но экономике при этом стало хуже. Голландская болезнь заключалась в том, что огромные деньги уходили не в производство, а в зарплаты менеджеров и чиновников, бизнес при этом не рос. Цена на архитектуру росла так же, как на нефть. Мне казалось, что это очень похоже на то, что в России называется коррупцией.

Предлагать другим странам делать так же – большая глупость, потому что дорогой продукт никто не покупает. Это противоречит установке, которая есть на Западе: экспортным продуктом должны быть знания, технологии строительства и т. д. Нынешние модели голландских проектов – не то, что нужно, например, России.

Я понял, что проектирование занимает много времени, надо что-то с этим делать, и предположил, что ключ к решению – размер участка. Очевидно, что индивидуальный проект лучше, чем типовой. Но если мы создадим стандарт на развитие кварталов и будем его распространять в разных городах, то получим в каждом городе новые районы, по-разному перемешивая кварталы. Каждый девелопер может создать в городах такие варианты. Получится разнообразие, которого мы хотим, и одновременно экономия средств.

– Но в России уже был опыт типового строительства.

– Я считаю, что типизация элементов зданий, идея секций и модулей были ошибочным способом стандартизации. Это искажало ценность архитектуры, делало ее полуфабрикатом, у которого отсутствует душа. А со стандартом квартала можно делать архитектуру. Если мы фиксируем нужные размеры квартала, из этой идеи можно делать все.

И никаких лишних затрат не надо. Важно, что стандарт может быть использован во многих регионах. Тогда у всех разработчиков есть смысл этим заниматься. Когда девелопер будет придумывать объект, заказывать архитектору, он будет понимать, что по этому проекту можно строить почти везде, и это станет выгодным. Архитектура получит преимущества перед массовым производством, совершенствуя проект от раза к разу (чего сейчас не происходит) и без потерь времени на разработку основы.

– Но разве проект не нужно привязывать к месту?

– Я считаю, что этот аспект преувеличен. Есть, конечно, места, где это очень важно, исторические, например, но есть и такие, где все проще. Мы просто привыкли к архитектурной парадигме, что идея обязательно должна быть связана с местом.

Другая проблема: если сейчас строится типовой дом, он по определению воспринимается как плохой, потому что дешевый и неиндивидуальный. А если сделать очень хороший дом, может быть, его неплохо будет и повторить? В 50-х годах строились типовые, но очень красивые кинотеатры, жилые дома Жолтовского в Москве. Или вспомним примеры конструктивистских зданий других архитекторов. В типовых домах, повторенных в разных городах, ничего плохого нет, если это замечательная архитектура.

– Но не окажется ли в итоге все одинаковым?

– Рынок сам создаст разнообразие, оттолкнувшись от потребностей. Этот инструмент надо использовать. Система напоминает выбор автомобиля на рынке: есть 20 или 30 марок машин и у каждой марки – 10 или 20 моделей. Нельзя ведь сказать, что востребовано пять моделей одного производителя и все.

Когда архитектор начинает проектировать дом, который можно строить в разных местах, он заранее думает о вариациях. Если вы сохраняете общую конструкцию и одновременно придумываете разные конфигурации квартиры, заказчикам это очень выгодно, поскольку можно начинать продажи нескольких вариантов. Важно лишь найти грань между конструкцией, которая абсолютно безлична, и некими специфическими вещами.

– Каждое здание может при этом иметь своего архитектора? У вариативности ведь рано или поздно возникает предел.

– Это напрямую связано с экономикой строительства, но я считаю, что для исключительных мест нужно все равно строить по индивидуальному проекту.

– Кварталы – это петербургская тема?

– Петербург мог бы стать в этом смысле передовым, потому что у него есть опыт замечательных кварталов. Хотя на конкурсе «Квартал» от вашего города практически не было работ. У нас 210 участников, 70 российских, из которых, может быть, 3–4 петербургских архитектора.

– Чего, на ваш взгляд, не хватает петербургскому градостроительству?

– Смелости. Из-за историчности самого пространства. Газпромовская «кукуруза», казалось бы, проект смелый, но бессмысленный. Он ничего не решает. Здесь же прежде всего нужно решить проблему транспорта, и вот для этого необходимы смелые решения.

Наталия Ловецкая

 

Другие материалы по теме

X