Актуальное

Атаянц: Любая стилизация чаще всего заканчивается для архитектора неудачей

О мировых, российских и петербургских тенденциях в зодчестве и градостроительстве беседуем с архитектором Максимом Атаянцем.

Максим Атаянц (Чтобы увеличить, кликните на фото)
Максим Атаянц
(Чтобы увеличить, кликните на фото)

– Максим Борисович, на фоне многочисленных направлений современного мирового зодчества вы остаетесь сторонником традиционной архитектуры. Почему?

– Традиционная архитектура соотносится с модернистскими и постмодернистскими течениями, возникшими во второй половине ХХ века, как привычная нам живопись на холсте маслом – с так называемым contemporary art (англ. «современное искусство». – Прим. ред.) в виде перформансов и инсталляций. Качество и того и другого может колебаться в диапазоне от абсурда до гениальности, но художественные практики разные. В изобразительном искусстве эти принципиальные различия наглядны, а в зодчестве как традиционалисты, так и модернисты и постмодернисты имеют дело с одним и тем же материалом. Например, историческое здание и новый корпус Мариинского театра (ни одно из них не назовешь великим творением) выполняют одинаковую функцию, но с точки зрения архитектуры это совершенно разные жанры.

Что касается Петербурга в целом, как минимум в его исторической части, то в современном градостроительстве, на мой взгляд, следует придерживаться классических традиций. Ведь наш город – «умышленный», по выражению Достоевского. Он интересен именно тем, что его местный, сложившийся архитектурный язык – классический. Петербург был сформирован практически во всей своей идее, градостроительной сетке и архитектурном облике буквально за 100 лет: с 1730-х по 1830-е годы. В дальнейшем просто обрастал скелет и заполнялись ячейки.

– То есть, на ваш взгляд, вторую сцену Мариинского театра следовало стилизовать под классику?

– Любая стилизация чаще всего закончится для архитектора творческой неудачей.

– Трудно назвать неудачами такие стилизованные произведения архитектуры, как дворец Белосельских-Белозерских (необарокко), здание архива Государственного совета (неоренессанс), храм Спас на Крови (русский стиль).

Казанский собор. Рисунок М. Атаянца (Чтобы увеличить, кликните на фото)
Казанский собор. Рисунок М. Атаянца
(Чтобы увеличить, кликните на фото)

– Но и шедевром я бы ни одно из них не назвал. Принципиальная разница между творческим переосмыслением и стилизацией или подражательством состоит в том, что в первом случае перенимается метод архитектурного мышления, то есть процесс, а во втором за основу берутся элементы стиля, а именно результат. Глубоко погрузиться в достижения зодчих прошлого, чтобы создать свой неповторимый продукт, получается не у всех.

 

Ярким примером служит деятельность Ивана Жолтовского, который был одним из старейшин архитектуры сталинского периода, прославился как крупнейший представитель ретроспективизма в архитектуре Москвы, а профессионально состоялся еще до революции в качестве мастера неоренессанса. Это человек крупного масштаба. Ему удалось переосмыслить достижения мастеров Ренессанса и создать свой целостный самостоятельный архитектурный язык.

– Между имитацией и творческим переосмыслением, видимо, лежит тонкая грань, нащупать которую дано только большим мастерам?

– Великий талант превращает в шедевры все, к чему ни прикоснется, это общеизвестно. Он может творчески переосмыслить работы другого мастера, украсть чужую идею, и все равно благодарные потомки поставят ему памятник и будут преклоняться перед его искусством. Гений идет своим путем.

Вы упоминали стили с приставкой нео-, но они не создают целостного универсального языка, который распространялся бы на формообразование сегодня.

Культурный центр
Культурно-этнографический центр “Моя Россия”. Сектор “Санкт-Петербург”. Проект М. Атаянца
(Чтобы увеличить, кликните на фото)

Как применить к современному строительству, допустим, неоготику? Сама пластика будет этому препятствовать. Разве что можно возвести готический собор, как, например, во второй половине XIX века в Европе достраивали храмы, заложенные в Средние века. Или тогда же в англосаксонском мире спроектировали и возвели ряд неоготических университетских зданий. Но там была понятна логика. Они ориентировались на английские университеты позднего Средневековья, и эта преемственность имела смысл.

 

А, скажем, неовизантийского стиля за пределами церковной архитектуры, по сути, не существует. В период эклектики, расцвета творческого переосмысления достижений предыдущих эпох, принципы проектирования зданий различных стилей ограничивались фасадами. Например, «мавританский» дом существенно отличался от «неороманского» только внешним видом. Образно говоря, характерные элементы стилей прошлого при эклектической стилизации составляли лишь «корочку» – дальше «кожи» в архитектурный организм не проникали.

Справедливости ради следует заметить, что у современных петербургских архитекторов есть позитивный опыт использования в городе на Неве языка северного модерна. Но подобные эксперименты требуют осторожности.

– Эксперимент – это всегда интересно.

Имитатор использует результат чужого труда, мастер творчески применяет процесс

– И в то же время опасно. Особенно в сложившейся ансамблевой архитектуре Петербурга. Ведь основная проблема современного зодчества в нашем городе состоит отнюдь не в бездарности его исполнителей. У нас имеются произведения как посредственные, так и художественно полноценные, талантливо выполненные. Но и те и другие сами по себе не формируют городское пространство, городскую ткань. А поскольку участие художественного элемента в градостроительстве со второй половины ХХ века начало размываться, эта сфера отдана на откуп тому, что сейчас называется большим урбанизмом.

Например, в квартале все здания интересны с точки зрения архитектурной пластики, но не образуют целого, между ними имеются какие-то пространственные лакуны. И их начинают заполнять с помощью малых архитектурных форм и дизайнерских решений. Подобный подход может быть уместен на территориях советской или постсоветской постройки, то есть в пределах модернистской городской ткани. Когда же это переносится на почву, сдобренную традиционной архитектурой, возникает опасность.

– Сейчас модно украшать малыми архитектурными формами и центральные районы. Многие видят в этом эстетический смысл.

– Людям свойственно паразитировать на ранее созданных ценностях. Поэтому часто, для того чтобы сделать свою работу заметной, выделить ее, дизайнер (впрочем, это присуще и архитекторам) старается приложить силы там, где и так хорошо. От неуместного вмешательства нового урбанизма проигрывают многие излюбленные места прогулок петербуржцев.

Мост в Петербурге. Рисунок М. Атаянца (Чтобы увеличить, кликните на фото)
Мост в Петербурге. Рисунок М. Атаянца
(Чтобы увеличить, кликните на фото)

Зачем, например, «мучить» Большую Конюшенную улицу? После ее успешного благоустройства начали вновь объявлять конкурсы по ее новому благоустройству на принципах урбанизма. Я считаю, что надо перенаправлять эту энергию туда, где это уместно.

 

 

– В спальные районы?

– Пусть попробуют реализовать свой потенциал, например, в унылых кварталах застройки 137-й серии. Кроме того, в Петербурге есть великолепный ресурс – бывшее индустриальное кольцо, так называемый «серый пояс», южнее Обводного канала. Там непочатый край работы, в том числе и для осторожных экспериментов.

Среда этой территории не целостная, объекты разнородные – полное раздолье для творческой фантазии архитекторов, градостроителей, ландшафтных дизайнеров. Надеюсь, что именно туда переместится девелоперская активность из центра, который наконец с облегчением вздохнет.

– Творческая фантазия многих российских мастеров искусства направлена на поиск современных средств выражения величия страны и имперского духа. Возможно ли это в архитектуре?

– Вопрос уж слишком точно по адресу. В меру своих способностей я попробовал решить задачу, которая казалась мне выражением имперского духа. Я имею в виду проект Судебного квартала в Петербурге. Эта история для меня закончилась. Получается, что государство или те, кто действуют от его имени, не нуждается или не хочет понимать важность выражения своего величия архитектурными средствами.

– То есть с окончанием сталинской эпохи и началом массового строительства, когда посчитали, что выражать величие государства в архитектуре уже не требуется, ничего не изменилось?

В Петербурге есть позитивный опыт использования языка северного модерна

– Я не совсем согласен с тем, что такая потребность ушла. Хрущев, конечно, остановил грозное шествие сталинской архитектуры, в чем, несомненно, был смысл. После «ампирной» вспышки довольно сложная и многогранная архитектура периода правления Сталина стала умирать. Ее последними заметными образцами были уже топорные туповатые постройки типа здания института атомной промышленности (ныне офис «Росатома»).

Во времена Брежнева, который в какой-то степени и реабилитировал вождя народов, и реставрировал мифологию той эпохи, величие страны и имперский дух очень даже выражались.

– Какими средствами?

– В России вы не найдете города без построек позднего брежневского модернизма из белого камня. В этой стилистике выполнены все госучреждения, возведенные во второй половине 1970-х годов. Например, Дом Правительства РФ (ранее Дом Советов РСФСР), комплекс зданий СЭВ на Новом Арбате, гостиничный комплекс «Измайлово» в Москве.

В Петербурге это здания администраций Ленобласти и Фрунзенского района, Дом политического просвещения Ленинградского обкома КПСС (ныне Международный центр делового сотрудничества).

Современный жилой квартал в традициях классической архитектуры. Проект М. Атаянц (Чтобы увеличить, кликните на фото)
Современный жилой квартал в традициях классической архитектуры. Проект М. Атаянц
(Чтобы увеличить, кликните на фото)

Выражение величия государства через архитектуру присуще и странам Запада. Например, во Франции в период президентства Франсуа Миттерана под государственный заказ сложилась архитектурная школа. Именно тогда были спроектированы знаменитая Большая арка братства в деловом квартале «Ля Дефанс», которая продолжила историческую ось Парижа от Лувра через обелиск на площади Согласия и Триумфальную арку; и корпуса библиотеки Миттерана. После его президентства школа распалась. Волей-неволей задумаешься о роли личности государственного заказчика.

 

– По мнению многих ваших коллег, сегодня роль личности в архитектуре недостаточно велика. Это следствие эпохи массовой застройки?

– На мой взгляд, наша эпоха научилась обходиться вообще без архитектора. И произошло это не без помощи самих зодчих. Все-таки архитектура – это неразрывная часть общего художественного процесса. Вспомните «Черный квадрат» Малевича. Мощное высказывание. После этого художники-авангардисты начали изображать квадраты – черненькие, красненькие, пестренькие. В итоге разовое высказывание, которое само себя завершает и не требует продолжения, стало тиражироваться.

В изобразительном искусстве начали развиваться новые направления, где важная роль отводилась остроте высказывания: абстрактный экспрессионизм, поп-арт, минимализм, кинетическое искусство и др.

И разбрызгивать краску на холст, не прикасаясь к нему, стали наряду с Джексоном Поллаком, у которого за этой «техникой» стояла, как утверждают, целая философия, сотни анонимных халтурщиков.

В архитектуре подобные процессы приобрели совершенно гротескные формы. Печально, что это совпало с интересами строительного бизнеса, который готов упрощать архитектурные решения ради удешевления производства. А мировые архитектурные тренды позволяют легитимировать эту потребность.

Многие ошибочно считают упрощение архитектуры отечественным проявлением стихийного рынка с абсолютным диктатом заказчика, однако это общемировая беда, которая преследует нас с начала ХХ века.

Антон Жарков

LogoАрхитектурная мастерская
М.Атаянца
Санкт-Петербург,
наб.р. Фонтанки, д.17

В печатной версии название статьи – “Выше мировых трендов” (журнал “Строительство и городское хозяйство”, № 165, май, 2016 г.)

Исследование микрорайона

Новости партнеров

Загрузка...

Смотрите также

X